Третий день не спадает накал в определённом сегменте соцсетей. Люди возмущены запретом Всероссийского фестиваля авторской песни имени Валерия Грушина. Традиционного летнего слёта бардов на исторической поляне не будет. Антитеррористическая комиссия при Самарской обладминистрации подобрала повод с максимальной издевкой: «Невозможность обеспечения безопасности участников в условиях сохраняющихся рисков атак беспилотных летательных аппаратов». При всей очевидности: именно сюда ВСУ бы не ударили.
Руководитель Самарского областного Грушинского клуба Борис Кейльман подтвердил: организаторам предъявили заведомо невыполнимые технические требования. Взять под контроль воздушное пространство над Мастрюковскими озерами барды не могут. Вместо полноценного палаточного городка, привычного десятилетиями, предложены разрозненные городские концерты осенью. Проезд на Грушинскую поляну блокирован патрулями и шлагбаумами. Губернатор Самарской области Вячеслав Федорищев — карьерный администратор из «Единой России», известный идеологическим духоскрепием и эпатажной наглостью — сумел ещё раз отличиться.
Уникальный фестиваль, маркер российской культуры затрамбован чиновной машиной. Но признаем: не по прихоти. По глубинным ценностным мотивам. Именно потому, что украинские БПЛА не грозили Грушинской поляне. Ибо Грушинское движение — из немногих человеческих ценностей, сохранённых в современной России.
29 августа 1967 года двадцатидвухлетний студент Куйбышевского авиационного института Валерий Грушин погиб в водах сибирской Уды. Этой ценой были спасены трое детей — Лёня, Коля и Люда. На скале левого берега Уды установлен каменный барельеф. Валерий был бардом-гитаристом, основал трио авторской песни «Поющие бобры». Поэтому ещё одним памятником стал Грушинский фестиваль в Самарской (при СССР — Куйбышевской) области. С 1968-го — в урочище Каменная Чаша, на Фёдоровских лугах, на поляне у Мастрюковских озёр. Сотнями, потом тысячами, десятками и сотнями тысяч люди собирались и пели.
Это было лучшим в шестидесятничестве. Код светлого порыва, человечности и свободы. Без прямого диссидентства, но и без партийной казёнщины. В разные годы на плавучей сцене-гитаре звучали Булат Окуджава и Александр Городницкий, Юрий Визбор и Александр Дольский, Борис Вахнюк и Олег Митяев, Евгений Клячкин и Леонид Сергеев, Вероника Долина и Лариса Брохман… «Атланты», «Детский рисунок», «Милая моя», «Колоколенка», «Хочешь, я выучусь шить», «На стене не рисовать»… Очень разные песни — единение в ценностях, противоположных тогдашней и нынешней госповестке. Верно обещал Борис Вахнюк в песне об отце: «Очень правильные слова я наверно сейчас найду». И конечно, в 1979 году, после сбора 100 тысяч, «Грушинку» запретили.
Вернулся фестиваль в Перестройку. В эпохальном 1987-м собрались на Горе: у подножия крутого песчаного склона Мастрюковской возвышенности внизу, на озере, смонтировали плавучую гитару. «Встаёт вся Гора!» — становилось символом-паролем. Сила добра и достоинства казалась отныне неодолимой.
Но, проходя сквозь эпохи, она переставала быть силой. Сначала тепличность, потом грубая жесть, давление извне, захват изнутри. Движение сбивалось, расслаивалось, выхолащивалось, нивелировалось. Утрачивался Грушинский заряд. Образовывалась песенно-коммерческая машина, экономически зависимая от государства. Александр Розенбаум или Олег Газманов ушли известно куда, стали известно чем. На Олега Митева, Галину Хомчик, Бориса Кейльмана поступали доносы за «непатриотичность». Год за годом в воздухе сгущалось: «Праздник кончается» — как в далёком 1979-м. И вот, закономерно дошло до показательной ликвидации волей провинциальной номенклатуры.
«Одержимые люди на Горе» восхищённо именовали их с экранов перестроечного ТВ. Но остаётся историческим фактом: они не смогли противостоять. Некоторые ещё и выразили понимание «нужд безопасности». Пророчески прозвучали стихи Сергея Поликарпова, хотя он и не имел отношения к Грушинке: «Нет, не в силах были бы руки эти, если в жилах кровь омолодить, землю от чумного лихолетья, коль случится снова, оградить».
Суть запрета Грушинки не вызывает сомнений. Это акт даже не политической, а идеологической цензуры. Дроны ВСУ обошли бы поляну — Украина не бьёт по человеческому. Зато госаппарат РФ не может примириться с декларацией гуманизма. Даже самой осторожной и метафоричной. «Гори, гора!» — это солидарность, первый ужас режима.
Организаторы фестиваля, как обычно в таких ситуациях, ссылаются на необходимость «сохранять до лучших времён». Не объясняя при этом, откуда вдруг свалятся эти лучшие времена. Впрочем, без объяснений понятно: с тех самых БПЛА, больше неоткуда. А пока наблюдатели фиксируют в соцсетях координацию молодёжных групп. Ожидается ответка в виде стихийных, и уже нелегальных палаточных лагерей «дикарями», автопробегов, подпольных лесных концертов по всей Самарской области. Как в 1980–1985 годах. Песня под гитару у костра не выжигается губернским циркуляром. Даже если озаботятся прочёсывать.
Гимном Грушинки считается песня Олега Митяева «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». И от одного этого всё становится ясно. Чистая и безоружная декларация тепла и единения неадекватна времени. Мягкая рефлексия считывается врагом как слабость. Особенно когда собравшиеся стараются не понять, что перед ними враг.
Есть у Олега Григорьевича другая песня: «В осеннем парке городском вальсирует листва берёз. А мы лежим перед броском, нас листопад почти занёс. “Не закрывай!” — кричат грачи. Там сквозь берёзовый конвой ползёт лавина саранчи на город за твоей спиной! И руки обжигает ствол, ну сколько можно лить свинец! Взвод ни на пядь не отошёл, и вот он, вот уже конец».
Константин Кацурин, специально для «В кризис.ру»