Война ещё надолго. Революция тоже не завтра. Переломный момент не близок на фронте в Украине и ещё дальше в России. Но ощущение сдвига очевидно. И пришло раньше ожидаемого. Украинский разнос российской нефтянки, топливный кризис, протомобилизационная лихорадка меняют положение страны. Структурные дисбалансы тотальной милитаризации перекраивают социальную ткань. Время ускоряется, и формат партизанского сопротивления неминуемо сделается иным.
Гражданские кластеры российской экономики отсечены от инвестиций. Малое и среднее предпринимательство уже приговорено государством. Стремительно спадает деловая активность. Статистика ликвидаций бизнеса превышает регистрации в соотношении 16 к 10. Только за прошлый год прекратили деятельность почти 240 тысяч юрлиц. От безработицы спасает рост «гаражной экономики». Неформальный сектор кустарного производства, ремонта и теневых услуг оценивается исследователями до 15—20% реального ВВП. Это свыше 20 млн человек, минимум четверть трудоспособных. В малых городах процентовка возрастает до 60—80.
Этот экономический дрейф запущен кремлёвкой как побочный эффект централизации и милитаризации хозяйства. В свою очередь, он запускает тренд нисходящей социальной мобильности. Буквально рушится провинциальный средний класс. Мелкие городские предприниматели, рабочие гражданских отраслей, низовые служащие превращаются в маргиналов. Социальное дно: бездомные, химзависимые — уже порядка 5 млн человек, это без малого 4% российского населения. Тогда как 3% уже считается крайне опасным показателем.
Контингент в местах заключения — исправколонии, следственные изоляторы, тюрьмы — ниже, чем когда либо в СССР и РФ: менее 300 тысяч. Зато на воле, по оценкам МВД, разгуливают 1—1,5 млн уголовников. Из них порядка 500 тысяч — жёсткие профи криминала и подпольного бизнеса: грабежи, разбои, мошенничества, силовое крышевание, нарко- и оружейная торговля. Это порядка 1%. И если уличная преступность, по полицейской статистике, снижается (что неочевидно, поскольку неизвестны масштабы сокрытий), то тяжкие составы и организованность криминалитета растут даже по официальным данным. Ярчайшие кейсы — «бензиновая мафия», расцветшая в последние недели.
Этот тренд тоже неостановим. Ибо органичен для страны, ввергнутой в войну. И подкачивается государственной политикой.
Со свистом деградируют депрессивные регионы. Значительные массы населения изо дня в день выталкиваются за черту бедности. Формируются зоны устойчивой стагнации. Полюсами деградации становятся обширные территории Сибири и Забайкалья, заболоченные нищетой и преступностью. В ту же категория обрушиваются Псковщина или Ивановщина — по несколько иным причинам: демографическая яма, старение, вымывание активных возрастов. В благополучных же столицах, мегаполисах, нефтегазовых регионах растёт коэффициент Джини: индекс имущественного неравенства — роскошество элит накладывается на бедность окраин. Та же Москва не только «Золотая миля» и Патрики, но и Южное Бутово. Напоминающее перенаселённые кварталы Дамаска и Алеппо, взорвавшиеся антиасадовской ненавистью в годы гражданской войны.
Ежегодно правоохрана выявляет около 14 тысяч кейсов незаконного оборота оружия. Это тысячи единиц огнестрела с тоннами взрывчатки (стабильные лидеры — прифронтовые Белгородчина, Брянщина, Курщина). Тут и там фиксируются попытки криминального удержания или перераспределения локальных топливных запасов. Криминальные тенденции смыкаются. При молчаливой поддержке населения, мечтающего удерживать средства жизнеобеспечения внутри региональных границ. Власти при этом поощряют корпоративное вооружение. То одному, то другому ведомству предписывается формировать отряды «защиты от беспилотников».
Волнами прокатывается по стране взаимное озлобление. Схватки на АЗС — лишь сценическая вершина айсберга. Подспудно накаляется ненависть к «ветеранам “СВО”». Кремлёвские попытки интегрировать их в элиту буквально подставляют под кулаки сограждан. Организованные избиения «свошников» провинциальной гопотой (Забайкалье, Красноярский край, Челябинская область) уже напоминает спонтанную политику. Криминальная и маргинальная молодёжь не признаёт «свошной» статусности. И это тревожнейший звонок правящей Москве. В провинции кристаллизуется люмпенская прослойка не чета «креативному классу» с фонариками в руках.
Государственная карательная машина развёрнута на максимум проектной мощности. Жандармерия заточена давить внутренние бунты: не забудем, Росгвардию изначально тренировали в промзонах. Общая установленная штатная численность органов внутренних дел официально превышает 900 тысяч, а совокупный силовой кулак, включающий Росгвардию и ФСБ, численно колеблется в диапазоне 1,5—2 млн. Административная вертикаль выстроена под жёсткий сценарий внутреннего ЧП. Экстренно заимствуются китайские коммунистические достижения тотального цифрового контроля. Количество камер слежения, подключённых к ИИ-системам распознавания лиц уже больше миллиона. Система биометрического мониторинга отлажена в семи десятках регионов.
Но важно понимать: сквозная цифровая прозрачность эффективна лишь в просвеченных кварталах мегаполисов. В депрессивной провинции, на уровне «гаражной экономики» и окраинных кварталов, глубина контроля резко снижается. Именно там, где особенно накалена контргосударственная соцненависть, цифровой надзор пасует перед реальностью выживания.
Моделирование с разными вводными приводит к единому выводу: ключевыми триггерами взрывов станут не идеологические разногласия, а сбои жизнеобеспечения. Главный фактор риска — кумулятивный кризис ЖКХ. Износ теплосетей и водопроводов в малых городах достигает 75%. Затяжные зимние коллапсы стали регулярной бытовухой. Ситуацию резко катализирует тарифный шок: январские квитанции ЖКУ подскочили в полтора-два раза из-за скрытых начислений, перерасчётов, дифференциации тарифов. А теперь ещё ценовое ралли на заправках. Местные власти должны стать врагами себе, чтобы в таких условиях откачивать ресурсы в пользу федерального центра.
Однако именно так в большинстве случаев будет происходить. Автономные сообщества, отстаивающие свои права и интересы населения, столкнутся со всей репрессивной мощью. Попытки региональной самозащиты в опоре на «территориальные беспилотные обороны» будут показательно раздавлены. Методология обкатана на Пригожине. Первым робингудам светит драматичная судьба. Но следующая бунташная волна обретёт опыт и потенциал контрударов. А третья — проломит стену.
Для партизанского движения становятся критически важны не только силовые акции. Хотя они, естественно, остаются в приоритете. Но ускорение грядущего перелома требует развитых организационных и агитационных направлений. Подпольные ячейки с социальным развёртыванием в народной глуби должны формироваться впрок. Упор перенаправляется в низы. Обращаться пора не к рафинированному «креативному классу столиц». Говорить предстоит с теми, кто ежедневно ведёт жёсткую борьбу выживания. С рабочими, с самозанятыми в гаражах, даже с маргиналами. Они, по крайней мере, не подвержены избыточной рефлексии, лишены иллюзий, не боятся ненависти.
Иным становится язык просвещения. Утилитарная солидарность, доходчивые смыслы повседневности. Рост тарифов, закрытие местных предприятий, обвал теплосетей — с чётким, неопровержимым объяснением, кто виноват и куда давать ответку. В локальных пабликах, домовых чатах, профильных мессенджерах. Но опять-таки не только. Нужен квалифицированный «комиссарский корпус» организаторов и агитаторов. Для дворов и шалманов, цехов и подсобок, просто от двери к двери.
Чтобы успеть. Как народный атаман Арата в каноническом «Трудно быть богом» братьев Стругацких: «Не пройдёт и года, как полезут драться на улицах. Поведу я, чтобы били кого надо, а не друг друга и всех подряд». В наших условиях год, наверно, пройдёт. Может, даже не один. Так что время подготовиться есть. Перелом ведь сам не придёт. Переламывать — своими руками.