История с цензурированием Пушкина превратилась в политическое событие. Даже международное: сегодня о скандале подробно рассказывает болгарское издание «24 часа». Издательство «Просвещение», обрезавшее «Зимний вечер», ссылается на закон «О защите детей от вредной информации» — поэт «наше всё» нарушил его строками: «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей». Идиоты усмотрели здесь пропаганду алкоголизма в младших классах средней школы.

«Это вмешательство в авторский замысел, и это обедняет смысл», — заявил Александр Пушкин. Бельгийский инженер телекоммуникаций, председатель союза русских дворян глубочайше знаком с наследием прапрадеда. Знает значение каждого слова. Поэтому не советует улучшать «наше всё».

Министерство просвещения включило задник: «Сокращать тексты произведений великих русских классиков недопустимо. Школьники должны изучать их в неизменном виде». Путинская советница по языку и стилю (есть в «АПтеке» и такая штатная единица, как только Пушкин без этого обходился?) Ямпольская обещает включить «Зимний вечер» — «Буря мглою небо кроет…» — в единый школьный учебник литературы без малейшей правки. Но не для третьего, а для пятого класса. В одиннадцать лет можно. А в девять рановато. Заучив про кружку в михайловской глуши 1825 года, побегут в алкомаркет за «боярышником». Подрывая нацпроекты по демографии и скрепам. Такова государственная позиция по русской классике и защите детей.

В анекдотичном эпизоде случайно отразилась подлинная цена кремлёвской риторики. Канцелярская перестраховка, помноженная на девственное невежество — неотъемлемый элемент идеологического мракобесия. Можно представить, какой эпиграммой разнёс бы Александр Сергеевич этих просветителей. Что издательских, что министерских, что «АПтечных». Скоро двести лет, как сказано: «В Академии наук заседает князь Дундук…»

Случалось подобное и в Советском Союзе. Как-то раз исправили «Свирель запела на мосту» Александра Блока. Вместо: «И ангел поднял в высоту звезду зелёную одну» — напечатали: «И кто-то поднял…» На пьянство к тому времени махнули рукой, а вот с религиозной пропагандой боролись. Но даже советские литературные издания этих цензоров подняли на смех. Предложили перейти к Пушкину: слишком, мол, много мистики «У Лукоморья». Писать уж прямо: «Там чудеса, там кто-то бродит, а кто-то на ветвях сидит».

Более основательный подход описывал Оруэлл в «1984». Из соображений имперского престижа тоталитарная партия решила сохранить имена Чосера, Шекспира, Байрона, Диккенса. Но переписать новоязом с полной инверсией, зачищая мыслепреступление. Так и с Пушкиным. Ладно кружка Арины Родионовны. Есть иные строки. «Барство дикое, без чувства, без закона». Само название оды «Вольность». Даже, если вдуматься: «Мы не признали наглой воли того, пред кем дрожали вы» — только ли о Наполеоне, если взглянуть современнее.

«Что сделали бы вы, если бы четырнадцатого декабря были в Петербурге? — Стал бы в ряды мятежников», пересказывал Николай I беседу с поэтом. «Все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них», — вспоминал Пушкин. Смысл тот же. Убойный для минюста Чуйченко, которому декабристы «субъекты иностранного влияния». Кто же, в таком случае, наше всё (см. выше)?

Пушкин был консервативным государственником. Но даже с ним духоскрепы уже впоролись в проблемы. А взять носителей иных кодов экстремистской русской культуры. Вот Николай Некрасов: «Ни словечка ни с кем не сказал и пошёл, не крестясь, за порог… Наточивши широкий топор, “Пропадай!” – сам себе я сказал… Наточил я на старосту нож и для смелости выпил вина…» Вычёркивать вино? Так оно только и остановило лирического героя-мужика от ножа и топора. О чём автор явно сожалеет. Чего уж ломать копья о пушкинской кружке в лачужке. По трезвянке будет круче.

Константин Кацурин, специально для «В кризис.ру»